Неточные совпадения
Там, слышно, бывший студент на большой дороге почту разбил; там передовые, по
общественному своему положению,
люди фальшивые бумажки делают; там, в Москве, ловят целую компанию подделывателей билетов последнего займа с лотереей, — и в главных участниках один лектор всемирной истории; там убивают нашего секретаря за границей, по причине денежной и загадочной…
Доведя постепенно любезное отечество наше до цветущего состояния, в котором оное ныне находится; видя науки, художества и рукоделия, возведенные до высочайшия совершенства степени, до коей
человеку достигнути дозволяется; видя в областях наших, что разум человеческий, вольно распростирая свое крылие, беспрепятственно и незаблужденно возносится везде к величию и надежным ныне стал стражею
общественных законоположений.
— Да, но вам, может быть, легче вступить в сношения, которые всё-таки необходимы, с
человеком приготовленным. Впрочем, как хотите. Я очень рад был услышать о вашем решении. И так уж столько нападков на добровольцев, что такой
человек, как вы, поднимает их в
общественном мнении.
Меры эти, доведенные до крайности, вдруг оказались так глупы, что в одно и то же время и государственные
люди, и
общественное мнение, и умные дамы, и газеты, — всё обрушилось на эти меры, выражая свое негодование и против самих мер и против их признанного отца, Алексея Александровича.
— Значит, по-моему, — сказал начинавший горячиться Левин, — что в восьмидесятимиллионном народе всегда найдутся не сотни, как теперь, а десятки тысяч
людей, потерявших
общественное положение, бесшабашных
людей, которые всегда готовы — в шапку Пугачева, в Хиву, в Сербию…
Большинство молодых женщин, завидовавших Анне, которым уже давно наскучило то, что ее называют справедливою, радовались тому, что̀ они предполагали, и ждали только подтверждения оборота
общественного мнения, чтоб обрушиться на нее всею тяжестью своего презрения. Они приготавливали уже те комки грязи, которыми они бросят в нее, когда придет время. Большинство пожилых
людей и
люди высокопоставленные были недовольны этим готовящимся
общественным скандалом.
Губернский предводитель, в руках которого по закону находилось столько важных
общественных дел, — и опеки (те самые, от которых страдал теперь Левин), и дворянские огромные суммы, и гимназии женская, мужская и военная, и народное образование по новому положению, и наконец земство, — губернский предводитель Снетков был
человек старого дворянского склада, проживший огромное состояние, добрый
человек, честный в своем роде, но совершенно не понимавший потребностей нового времени.
— Каждый член общества призван делать свойственное ему дело, — сказал он. — И
люди мысли исполняют свое дело, выражая
общественное мнение. И единодушие и полное выражение
общественного мнения есть заслуга прессы и вместе с тем радостное явление. Двадцать лет тому назад мы бы молчали, а теперь слышен голос русского народа, который готов встать, как один
человек, и готов жертвовать собой для угнетенных братьев; это великий шаг и задаток силы.
Он быстро сделался одним из тех, очень заметных и даже уважаемых
людей, которые, стоя в разрезе и, пожалуй, в центре различных
общественных течений, но не присоединяясь ни к одному из них, знакомы со всеми группами, кружками, всем сочувствуют и даже, при случае, готовы оказать явные и тайные услуги, однако не очень рискованного характера; услуги эти они оценивают всегда очень высоко.
— Это — дневная моя нора, а там — спальня, — указала Марина рукой на незаметную, узенькую дверь рядом со шкафом. — Купеческие мои дела веду в магазине, а здесь живу барыней. Интеллигентно. — Она лениво усмехнулась и продолжала ровным голосом: — И
общественную службу там же, в городе, выполняю, а здесь у меня
люди бывают только в Новый год, да на Пасху, ну и на именины мои, конечно.
«В данной
общественной структуре должны быть
люди, лишенные права личной инициативы, права самостоятельного действия».
Он видел, что «
общественное движение» возрастает;
люди как будто готовились к парадному смотру, ждали, что скоро чей-то зычный голос позовет их на Красную площадь к монументу бронзовых героев Минина, Пожарского, позовет и с Лобного места грозно спросит всех о символе веры. Все горячее спорили, все чаще ставился вопрос...
— Оценки всех явлений жизни исходят от интеллигенции, и высокая оценка ее собственной роли, ее
общественных заслуг принадлежит ей же. Но мы, интеллигенты, знаем, что
человек стесняется плохо говорить о самом себе.
— Сообразите же, насколько трудно при таких условиях создавать
общественное мнение и руководить им. А тут еще являются
люди, которые уверенно говорят: «Чем хуже — тем лучше». И, наконец, — марксисты, эти квазиреволюционеры без любви к народу.
«
Человек —
общественное животное?
— Это — верно, — сказал он ей. — Собственно, эти суматошные
люди, не зная, куда себя девать, и создают так называемое
общественное оживление в стенах интеллигентских квартир, в пределах Москвы, а за пределами ее тихо идет нормальная, трудовая жизнь простых
людей…
Где-то, в тепле уютных квартир, — министры, военные, чиновные
люди; в других квартирах истерически кричат, разногласят, наскакивают друг на друга, как воробьи, писатели,
общественные деятели, гуманисты, которым этот день беспощадно показал их бессилие.
Известно, как англичане уважают
общественные приличия. Это уважение к общему спокойствию, безопасности, устранение всех неприятностей и неудобств — простирается даже до некоторой скуки. Едешь в вагоне, народу битком набито, а тишина, как будто «в гробе тьмы
людей», по выражению Пушкина.
Но зато есть щели, куда не всегда протеснится сила закона, где бессильно и
общественное мнение, где
люди находят способ обойтись без этих важных посредников и ведаются сами собой: вот там-то машина общего движения оказывается неприложимою к мелким, индивидуальным размерам и колеса ее вертятся на воздухе.
Следовательно, ежели
человек, произведший в свою пользу отчуждение на сумму в несколько миллионов рублей, сделается впоследствии даже меценатом [Мецена́т — покровитель искусств.] и построит мраморный палаццо, в котором сосредоточит все чудеса науки и искусства, то его все-таки нельзя назвать искусным
общественным деятелем, а следует назвать только искусным мошенником.
Казалось, что ежели
человека, ради сравнения с сверстниками, лишают жизни, то хотя лично для него, быть может, особливого благополучия от сего не произойдет, но для сохранения
общественной гармонии это полезно и даже необходимо.
Ей, может быть, захотелось заявить женскую самостоятельность, пойти против
общественных условий, против деспотизма своего родства и семейства, а услужливая фантазия убедила ее, положим, на один только миг, что Федор Павлович, несмотря на свой чин приживальщика, все-таки один из смелейших и насмешливейших
людей той, переходной ко всему лучшему, эпохи, тогда как он был только злой шут, и больше ничего.
Таким образом (то есть в целях будущего), не церковь должна искать себе определенного места в государстве, как «всякий
общественный союз» или как «союз
людей для религиозных целей» (как выражается о церкви автор, которому возражаю), а, напротив, всякое земное государство должно бы впоследствии обратиться в церковь вполне и стать не чем иным, как лишь церковью, и уже отклонив всякие несходные с церковными свои цели.
Главная беда России — не в недостатке левости, которая может возрастать без всяких существенных изменений для русской общественности, а в плохой
общественной клетке, в недостатке настоящих
людей, которых история могла бы призвать для реального, подлинно радикального преобразования России, в слабости русской воли, в недостатке
общественного самовоспитания и самодисциплины.
Личная пригодность
человека для
общественного дела отступает на второй план перед условной и рутинной фразеологией.
Люди культурных и интеллигентных центров слишком часто думают, что центр тяжести духовной и
общественной народной жизни — в простонародье, где-то далеко в глубине России.
Человек, раненный злом окружающего мира, имеет потребность вообразить, вызвать образ совершенного, гармонического строя
общественной жизни.
Самое ведь важное и существенное —
люди, живые души, клетки
общественной ткани, а не внешние формы, за которыми может быть скрыто какое угодно содержание или полное отсутствие всякого содержания.
Марксизм верил, что можно до конца рационализировать
общественную жизнь и привести ее к внешнему совершенству, не считаясь ни с теми энергиями, которые есть в бесконечном мире над
человеком и вокруг него.
Но декларация прав
человека и гражданина на практике, в демократических революциях, в массовых
общественных движениях очень мало проводилась в жизнь и вытеснялась утилитарно-общественными интересами.
Важнее всего сознать, что
человек принадлежит не только
общественному плану, но и плану духовному, и в этом источник его свободы.
В
общественной жизни все ведь — в силе, в энергии духа, в характере
людей и обществ, в их воле, в их творческой мысли, а не в отвлеченных принципах, формулах и словах, которым грош цена.
Но так как человеческая общественность была изолирована от мирового целого, от жизни космической и очень преувеличено было самостоятельное значение общественности, то образовался рационалистический утопизм с его верой в совершенное, до конца рациональное устроение
общественной жизни, независимое от духовных основ жизни
человека и мира.
А этот «радикальный»
человек — адвокат, зарабатывающий 20 000 руб. в год, ни во что не верящий и ничему не придающий цены, за радикальной фразеологией скрывающий полнейшее
общественное равнодушие и безответственность.
Человек был признан внешне
общественным существом, целиком определяемым
общественной средой.
Приказчик улыбался, делая вид, что он это самое давно думал и очень рад слышать, но в сущности ничего не понимал, очевидно не оттого, что Нехлюдов неясно выражался, но оттого, что по этому проекту выходило то, что Нехлюдов отказывался от своей выгоды для выгоды других, а между тем истина о том, что всякий
человек заботится только о своей выгоде в ущерб выгоде других
людей, так укоренилась в сознании приказчика, что он предполагал, что чего-нибудь не понимает, когда Нехлюдов говорил о том, что весь доход с земли должен поступать в
общественный капитал крестьян.
Люди простые, обыкновенные, с требованиями русской
общественной, крестьянской, христианской нравственности, оставляли эти понятия и усваивали новые, острожные, состоящие, главное, в том, что всякое поругание, насилие над человеческою личностью, всякое уничтожение ее позволено, когда оно выгодно.
И как военные живут всегда в атмосфере
общественного мнения, которое не только скрывает от них преступность совершаемых ими поступков, но представляет эти поступки подвигами, — так точно и для политических существовала такая же, всегда сопутствующая им атмосфера
общественного мнения их кружка, вследствие которой совершаемые ими, при опасности потери свободы, жизни и всего, что дорого
человеку, жестокие поступки представлялись им также не только не дурными, но доблестными поступками.
Вот Фанарин, я не знаю его лично, да и по моему
общественному положению наши пути не сходятся, но он положительно дурной
человек, вместе с тем позволяет себе говорить на суде такие вещи, такие вещи…
Наше дело теперь — понемногу опять взбираться на потерянный путь и… достигать той же крепости, того же совершенства в мысли, в науке, в правах, в нравах и в твоем «
общественном хозяйстве»… цельности в добродетелях и, пожалуй, в пороках! низость, мелочи, дрянь — все побледнеет: выправится
человек и опять встанет на железные ноги…
— Книги! Разве это жизнь? Старые книги сделали свое дело;
люди рвутся вперед, ищут улучшить себя, очистить понятия, прогнать туман, условиться поопределительнее в
общественных вопросах, в правах, в нравах: наконец привести в порядок и
общественное хозяйство… А он глядит в книгу, а не в жизнь!
С этим адогматизмом
людей беспринципных и равнодушных не о чем разговаривать: они ниже догмата и ниже религии, и, хотя в силу количественного своего преобладания они задают теперь тон в
общественном мнении, за ними не стоит ни духовной мощи, ни идейного содержания.
Что же коснулось этих
людей, чье дыхание пересоздало их? Ни мысли, ни заботы о своем
общественном положении, о своей личной выгоде, об обеспечении; вся жизнь, все усилия устремлены к общему без всяких личных выгод; одни забывают свое богатство, другие — свою бедность и идут, не останавливаясь, к разрешению теоретических вопросов. Интерес истины, интерес науки, интерес искусства, humanitas [гуманизм (лат.).] — поглощает все.
Середь этой междоусобицы я увидел необходимость ex ipso fonte bibere [испить из самого источника (лат.).] и серьезно занялся Гегелем. Я думаю даже, что
человек, не переживший «Феноменологии» Гегеля и «Противуречий
общественной экономии» Прудона, не перешедший через этот горн и этот закал — не полон, не современен.
Отрицание мира рыцарского и католического было необходимо и сделалось не мещанами, а просто свободными
людьми, то есть
людьми, отрешившимися от всяких гуртовых определений. Тут были рыцари, как Ульрих фон Гуттен, и дворяне, как Арует Вольтер, ученики часовщиков, как Руссо, полковые лекаря, как Шиллер, и купеческие дети, как Гете. Мещанство воспользовалось их работой и явилось освобожденным не только от царей, рабства, но и от всех
общественных тяг, кроме складчины для найма охраняющего их правительства.
Их критика останавливается перед их символическими книгами вроде «Contrat social», [«
Общественный договор» (фр.).] «Объявления прав
человека».
При этом нельзя не заметить, что у Гарибальди нет также ни на йоту плебейской грубости, ни изученного демократизма. Его обращение мягко до женственности. Итальянец и
человек, он на вершине
общественного мира представляет не только плебея, верного своему началу, но итальянца, верного эстетичности своей расы.
Мы выбиваемся из сил, чтоб все шло как можно тише и глаже, а тут
люди, остающиеся в какой-то бесплодной оппозиции, несмотря на тяжелые испытания, стращают
общественное мнение, рассказывая и сообщая письменно, что полицейские солдаты режут
людей на улицах.
Эти
люди сломились в безвыходной и неравной борьбе с голодом и нищетой; как они ни бились, они везде встречали свинцовый свод и суровый отпор, отбрасывавший их на мрачное дно
общественной жизни и осуждавший на вечную работу без цели, снедавшую ум вместе с телом.
Природа с своими вечными уловками и экономическими хитростями дает юность
человеку, но
человека сложившегося берет для себя, она его втягивает, впутывает в ткань
общественных и семейных отношений, в три четверти не зависящих от него, он, разумеется, дает своим действиям свой личный характер, но он гораздо меньше принадлежит себе, лирический элемент личности ослаблен, а потому и чувства и наслаждение — все слабее, кроме ума и воли.